Добрый день. Я Иван Бакаидов. Всё моё выступление будет попыткой представить себя в призме взросления, но в качестве опор я решил взять не медицинские классификаторы и не мотивационные лозунги, а несколько литературных сюжетов.
Во-первых, это изречение, приписываемое учителю Линьцзи: «Если встретишь Будду — убей Будду. Если встретишь патриарха — убей патриарха. Если встретишь архата — убей архата. Только так ты обретёшь освобождение».
Во-вторых, это Сэлинджер с его образом ловца над пропастью во ржи — человека, который стоит у края и ловит детей, чтобы они не сорвались.
В-третьих, это, конечно, царь Эдип. Но, как известно, у него нет глаз, поэтому траектории его движения по этому тексту не так уж предсказуемы, вопреки всем разговорам о судьбе.
Мы ещё не раз вернёмся к этим трём историям. И перечисляю я их не для красоты. Потому что взросление в инвалидизированном теле — это, по-моему, не путь к «преодолению», а путь к отделению от чужих сценариев: родительских, медицинских, героических, жалостливых. Я сознательно говорю «инвалидизированное тело», потому что ограничения производит не только диагноз, но и среда, и культура, и чужой способ смотреть на тебя.
Как раз Сэлинджера я и беру с нашей виртуальной полки, чтобы обозначить одну из главных проблем любого разговора о моей жизни. У меня действительно крутая жизнь, и сейчас я расскажу, как она стала такой. Но тут же возникают два вопроса.
Первый — воспроизводимость. Невозможно «стать мной». Для этого нужно родиться у моих родителей, иметь именно такие физические ограничения, такую же тягу к жизни, такой характер и определённую долю удачи. И тогда возникает закономерный вопрос: насколько вообще применим мой опыт, если сам его носитель — редкое сочетание обстоятельств.
Второй — нормативность. Мой путь не для всех выглядит эталоном успеха. Есть семьи, которые, например, считают, что без средств альтернативной и дополнительной коммуникации ребёнок быстрее заговорит. Есть родители, которым кажется, что любой шаг к самостоятельности — это шаг к катастрофе. И тогда возникает профессиональная и человеческая дилемма: как быть специалисту, который видит ребёнка, бегущего к пропасти, но понимает, что он не властен отменить семейную картину мира?
С этой точки я и начинаю разговор о своём взрослении. Проще говоря, я не знаю, как вообще такое выросло, и нужно ли кому-то расти именно так. Надеюсь, я достаточно снял с себя ответственность перед тем, как начать учить вас жить.
Я решил не углубляться в бытовые вопросы, хотя, подозреваю, после основного текста у нас ещё будет возможность обсудить, как я надеваю носки. Мне интереснее поговорить о принципах.
И первый важный фактор, который меня сформировал, — как ни странно, велосипед. Точнее, свобода передвижения.
Казалось бы, что может дать личности простое катание по городу? Но именно это я ставлю на первое место. Я плохо хожу и только на короткие дистанции. Велосипед стал для меня способом компенсировать ограничение движения, а вместе с ним — ограничение географии, ограничение социальных контактов и ограничение собственной фантазии о мире.
В четыре года я знал устройство своего двора: понимал, насколько нужно отъехать от бабушки и вернуться, чтобы меня снова отпустили. В пятнадцать — знал, как доехать до школы. Сейчас я доеду до Петербурга без карты.
Велосипед научил меня просить помощи, когда я ломался. Велосипед научил мою мать верить, что я справлюсь с любой ситуацией. О важности метафорического убийства матери я ещё скажу отдельно.
И здесь важно не само вращение педалей. Это могла бы быть электроколяска, не в этом дело. Важно другое: техническое средство реабилитации стало способом сдать те социальные экзамены, которые иначе я бы просто не смог пройти. Оно дало мне не только мобильность. Оно дало мне возможность проверить мир на связность.
Я уже упоминал, что велосипед развил мои географические навыки. Отсюда же выросло и очень важное для меня чувство полноты и связности пространства. Если совсем грубо и по-хулигански пересказывать Перельмана, то мы живём на неразрывной поверхности. Для меня здесь важна не математика сама по себе, а экзистенциальное следствие: мир связан. В нём нет произвольных разрезов, куда ты можешь провалиться. И это базовое доверие к миру — что он сложный, но не рваный, — очень много во мне определило.
Всё переплетено, но не предопределено
От велосипеда и от понимания пространства я перехожу к ещё одному фактору — пониманию устройства вещей и инженерной решимости. У меня отец инженер, и он очень на меня повлиял.
Кто следит за моим блогом, знает, что я вечно что-то приспосабливаю. Недавно, например, я напечатал удлинитель на краник кофемашины. Абсолютно простая история. Понял, что меня мучает этот краник, который мне не открыть, пошёл, снял размеры, начертил удлинитель, распечатал — и ура, я могу делать кофе.
Это кажется мелочью, но на самом деле это мировоззрение. Если вещь мешает жить, её не обязательно героически терпеть. Иногда её можно понять, разобрать, перестроить и сделать пригодной для себя.
Не мир управляет тобой, а ты миром.
Но кроме позитивного представления о мире стоит обратить внимание и на противоположный эффект. Понимание устройства вещей даёт ещё и понимание ограничений. А отсутствие фантазий, по-моему, важнейшая часть личности.
Есть такое выражение, что экстремал от дурака отличается пониманием того, что он делает.
Иногда мои действия, путешествия, поступки кажутся безрассудными, но за ними стоит хладнокровный, местами ледяной расчёт, который учитывает и 9,8 метра в секунду в квадрате, и устройство тротуара, и ситуацию в стране.
Именно поэтому я резкий противник фразы «люди с безграничными возможностями». Нет у человека безграничных возможностей. И слава богу. Человеку очень важно уметь оперировать жизнью внутри ограничений: в работе, где вечно не хватает ресурсов; в личной жизни, где вечно не хватает любви; вообще в мире, который сам по себе довольно неприятная штука. Особенно неприятной она становится, когда бьёшься лицом об столб.
Но свобода передвижения и инженерная хватка ещё не делают человека субъектом до конца. Можно ездить по городу, можно чинить вещи, можно даже выстраивать маршруты — и всё равно оставаться объектом чужих решений. Поэтому следующий фундаментальный фактор моего взросления — это речь, голос, коммуникация.
Здесь я хочу отдельно сказать о раннем и своевременном вводе АДК. Для специалиста это может звучать как одна из технологий сопровождения. Для ребёнка это не технология. Это вход в мир. Это вход в причинность, в диалог, в возможность не просто отвечать, а спрашивать, спорить, ошибаться, шутить, быть несносным. И, что особенно важно, это вход в полную картину понимания мира.
Именно АДК дает мне возможность сделать сейчас такой хулиганский доклад.
Пока у человека нет доступной формы выражения, за него всё время договаривают другие. Они угадывают, интерпретируют, сокращают, упрощают. А вместе с этим они сокращают и самого человека. АДК в этом смысле не «заменяет речь», а возвращает субъектность. Она не только помогает взаимодействию. Она помогает мышлению собраться в форму.
И вот теперь мне по-настоящему нужен Линьцзи.
Потому что фраза «если встретишь Будду — убей Будду» в моём случае звучит не как призыв к кощунству и не как подростковая бравада. Для меня это требование не поклоняться готовой форме Это требование разрушить идола, который предлагает не свободу, а безопасность — в обмен на послушание.
В моей жизни Будда много раз приходил в очень приличном виде. В виде заботы, которая запрещает риск. В виде специалиста, который лучше меня знает мою траекторию. В виде родителя, который так сильно боится за ребёнка, что предпочитает не видеть в нём человека. В виде жалости. В виде героизирующего мифа о «сильном инвалиде», который всем всё должен доказать. В виде любой опеки, которая отключает мозг.
Опекун — родитель или специалист — становится опасен в тот момент, когда перестаёт быть помощником и начинает становиться смыслом. Когда рядом с ним уже не нужно думать, не нужно ошибаться, не нужно хотеть, не нужно выбирать. Нужно только быть правильно сопровождаемым.
Но взросление начинается ровно в обратной точке. Оно начинается там, где человек перестаёт быть чьим-то проектом, даже если этот проект сделан из любви и сострадания.
Поэтому для меня проблема не в помощи как таковой. Проблема в сакрализации помощи. Не в поддержке, а в том, что поддержка объявляется неприкосновенной и потому не подлежащей сомнению. Вот этого Будду и приходится убивать.
И здесь снова возникает Сэлинджер. Потому что образ ловца над пропастью очень трогателен, пока не замечаешь его оборотную сторону. Если всех всё время ловить, никто не научится держать равновесие. Более того, и сам ловец так и не проживёт собственную жизнь — он навсегда застрянет в позиции сторожа при чужой опасности.
Для специалиста это особенно важная ловушка. Очень легко поверить, что твоя задача — стоять у края и ловить. Но если ты всё время только ловишь, ты не даёшь человеку собрать собственный опыт риска, ошибки, маршрута, слова, решения. Ты не даёшь ему стать взрослым.
И здесь я должен сказать неприятную, но, по-моему, честную вещь. Влияние специалиста сильно ограничено сословием семьи. Семья — это не просто набор близких людей. Это культурная среда со своими представлениями о норме, стыде, безопасности, зависимости, приличии, сексуальности, будущем. И в слабой культуре именно семья очень часто задаёт предел возможного.
Недавно я приглашал в гости подругу с ДЦП из другого города. И её мама отнеслась к этому словами: если что-то пойдёт не так, стерилизуют. Меня, как почтенного человека, лауреата всех премий, в этой истории поразила даже не грубость формулировки, а сама тупиковость ситуации.
Что с этим может сделать специалист? Иногда — почти ничего. Можно рекомендовать, можно убеждать, можно открывать возможности, но нельзя одним заключением отменить чужую семейную метафизику. И мне кажется, профессиональная честность начинается с признания этого бессилия.
Вот здесь к нам и приходит Эдип.
По-моему, если говорить грубо, вся человеческая жизнь проходит между символическим убийством матери и символическим совокуплением с ней. То есть между отделением и слиянием. Либо ты однажды признаёшь, что материнское знание ограничено, что любовь может заблуждаться, что забота может душить, и тогда ты отделяешься. Либо ты сливаешься с этой заботой настолько, что уже не можешь хотеть, думать и двигаться отдельно от неё.
В таком слиянии тебя не обязательно убьют буквально. Но твою субъектность очень легко убьют. Или, если угодно, поглотят.
И в условиях слабой культуры сценарий слияния действительно почти неизбежен. Особенно если рядом нет языка, нет маршрута, нет опыта самостоятельности, нет права на риск. И мы, как специалисты, не всегда можем это переломить. Это важная и очень неприятная правда.
Но именно поэтому так важны все те вещи, о которых я говорил: свобода передвижения, понимание пространства, инженерная решимость, трезвое отношение к ограничениям, ранний доступ к АДК, право на собственную форму речи, право на ошибку, право не совпасть с материнским страхом и со специалистической предусмотрительностью.
Если теперь собрать всё вместе, то получится довольно простая мысль.
Линьцзи нужен мне для того, чтобы напомнить: любой авторитет, который начинает подменять собой мышление, должен быть разрушен, даже если он пришёл под видом спасения.
Сэлинджер нужен мне для того, чтобы напомнить: нельзя строить человеческую жизнь вокруг вечного удерживания у пропасти. Иначе и ребёнок не вырастет, и взрослый не отпустит.
Эдип нужен мне для того, чтобы напомнить: взросление начинается не с правильного ответа и не с верности семейному сценарию, а с признания ограниченности чужого взгляда — в том числе самого любящего.
Поэтому мой вывод, особенно для специалистов, такой: наша задача не в том, чтобы идеально сопровождать человека всю жизнь. И не в том, чтобы сделать его безопасным. Наша задача — сделать возможным его собственное мышление.
Наша задача научить его продюсировать свое сопровождение.
Потому что самостоятельное мышление важнее безопасности. Точнее, только оно и делает безопасность человеческой, а не тюремной.
Человек становится взрослым не тогда, когда его хорошо оберегают, и не тогда, когда он красиво «преодолевает». Он становится взрослым тогда, когда начинает сам мыслить внутри своих ограничений, сам собирать мир в связное пространство, сам выбирать, кому верить, а кого — если понадобится — символически убить.
И если в моём опыте есть что-то по-настоящему общее и полезное, то, наверное, вот это: помощь, техника, любовь, знания специалистов и родительская забота должны работать не на вечное сопровождение, а на отделение. Не на то, чтобы ещё надёжнее держать человека у края, а на то, чтобы однажды он сказал: спасибо, дальше я поеду сам.
Ауф.
Добавить комментарий